Поиск по сайту

Виктор Артемьев

СУДЬБА ЕВРЕЕВ ДЕРЕВНИ ОРДАТЬ

Исторически сложилось так, что в царской России евреи имели право жить только в отдельных губерниях, городах, местечках – это была так называемая черта оседлости. В Беларуси – Северо-Западном крае – евреев было много. Даже поговорка сохранилась: «Віцебск, Ворша, Шклоў, Магілёў, Рагачоў, Ляды – усё яўрэйскія гарады".

Белорусы породнились с евреями

Мавра Митрофановна Артемьева
(Глушанкова).

Не знаю, с какого времени, но на Шкловщине, в деревне Ордать прижилась, и довольно основательно, еврейская семья Гирши (Григория) Лейзаровича. Главу семьи и его жену я не знал и ничего про них не слышал. А вот с детьми, уже взрослыми, был знаком со всеми. Они были старше меня. Когда мне было лет пять, а может, и шесть (я родился в 1927 году), произошел такой эпизод: мои родители и старшая сестра Надежда ходили летним днем с нашего хутора Чарейцев Круг на свадьбу моего дядьки Федора Митрофановича Глушанкова, который жил в трех километрах от нас. Он был родным братом моей матери – Мавры Митрофановны. Дядька-белорус женился на еврейке Берте Григорьевне Лейзарович. Его выбор вызвал у сельчан переполох: на несколько дней это событие стало главной новостью в каждом деревенском доме. А в деревне было больше двухсот дворов.

Берта работала продавцом в сельском магазине. Со следующего года дядьку Федора часто можно было видеть на бричке: с помощью жены он устроился на работу в Шкловскую заготовительную контору.

У Берты были сестры и брат. Одну сестру звали Бася, так же, как и речку, которая протекала вдоль деревни Ордать, слева от нее на восток – к Кищиц-Черневке и дальше. Меня, маленького, очень удивляло, что у женщины такое же имя, как у речки. Вокруг таких имен больше ни у кого не было. Бася Лейзарович работала учительницей начальных классов Ордатской семилетки и жила в семье моего дядьки Федора, помогая воспитывать племянников – Дину и Леника.

Залман

У Берты и Баси был брат – Залман Григорьевич Лейзарович. Он был прекрасным кузнецом и работал в той же Ордати на колхозной кузнице. У него была семья и свой дом. Жена – из местных крестьян, белоруска Наталья. Залман перед жатвой каждый год приезжал в наш колхоз "Пятилетка за четыре года", в соседнюю деревню Радищино, чтобы наточить серпы. А заодно ремонтировал сложные крестьянские приспособления, без которых в деревне не обойтись: кому потянуть лезвие топора, кому выковать задвижку к двери, кому пробой, новый нож и много чего еще…

Залман был высоким мужчиной, широким в плечах, круглолицым и всегда с доброй улыбкой. Он никогда и никому не сказал плохого слова и всегда выполнял свои обещания. С любовью относился к детям. Подросткам, тем, у кого хватало сил, разрешал покачать кузнечные меха, а старшим – даже поработать молотом на раскаленной наковальне. Кузнечная работа в его исполнении казалась не только самой интересной, но даже и легкой. От старших односельчан не раз приходилось слышать, что кузнец Залман – человек мягкий, добрый, работящий. Крестьяне его уважали.

Когда в 1941 году началась война, Залмана Лейзаровича мобилизовали на фронт. С войны он не вернулся. В книге "Память. Шкловский район" на стр. 283 есть такая информация: "Лейзарович Залман Григорьевич, р. в 1906, д. Ордать, пропал без вести в августе 1943".

Хая и Ицик

Дядька Федор и его жена Берта, в надежде на то, что немцев быстро погонят назад и все как-нибудь обойдется, эвакуироваться не успели. Но когда оккупанты установили на Шкловщине свой порядок, бургомистр и полицейские стали им угрожать. Берта вынуждена была принять христианскую веру. Окрестили в церкви и детей. Казалось, что беда миновала. Но это было только начало трагедии…

У Берты и Баси была сестра – Хая Григорьевна Лейзарович. Хая была инвалидом с детства, но получила образование и работала в шкловском банке. Когда немцы заняли Шклов и стали расстреливать евреев, ей удалось спрятаться в чьем-то доме. Оставаться в Шклове было небезопасно, и Хая пошла в Ордать к сестре Берте. Но если Берта время от времени скрывалась от полицейских у соседей, то ее сестра Хая вынуждена была прятаться и от соседей тоже: кто-то один мог случайно проговориться, а деревня большая – "хороший" человек всегда найдется.

Моя сестра Мария, которая была старше меня на три года, какое-то время жила в доме у дядьки, присматривая за хозяйством. Как-то раз в дом вошли двое полицейских и спросили:

– Это ты жидовкина племянница?

– Я…

Однако соседка, которая совершенно случайно оказалась в тот момент в доме, не преминула уточнить:

– Она белоруска, племянница Федора, он ей родной дядя.

Дядька Федор и его жена Берта только ночевали в своем доме, а потом, чуть свет, будили детей, завтракали и поскорей уходили к соседям. Хая же шла в баню, а чаще всего в погреб. Моя сестра тайком относила ей туда еду – на целый день. Однажды полицейские устроили очередную облаву. Хая узнала об этом и запаниковала. Она выскочила из бани и огородами побежала к речке. Полицейские заметили ее и застрелили.

Еврей Ицик, близкая родня Берты, тоже жил в Шклове, и ему удалось избежать расстрела. Какое-то время он скрывался в городе, по знакомым. А как-то выбрался в Ордать, проведать Берту, а может и поискать новое прибежище, потому что в Шклове очень часто проводились облавы. При каких обстоятельствах полицейские схватили Ицика, мне неизвестно. Его пешком повел в Шкловскую комендатуру полицай Мишка Тишков с Радищино. Вернулся конвоир поздно вечером и хвастался:

– Взошли мы на мост через Днепр. Дошли до середины моста, и я кричу ему: "Прыгай, жид, в Днепр, а то застрелю!" Он прыгнул и утонул…

Скорее всего, Ицик сам прыгнул в Днепр, чтобы избежать пыток и гестапо. После войны полицая судили. Свой срок в лагере он отсидел. Потом жил недолго.

Берта и Федор

После трагедий с Хаей и Ициком какое-то время в Ордати было относительно спокойно. После обряда крещения жены Федор Глушанков умаслил бургомистра волости, благо было чем, а сельчане всегда относились к евреям хорошо. Так дожили до лета 1942 года.

Как-то в Ордать приехал начальник Горецкой полиции, некто Минин. Сам он был родом с соседней деревни Шостаки (то ли родился там и работал до войны в Сухаревской школе Чаусского района, то ли наоборот). Служил немцам верно, как сторожевой пес. Он арестовал дядьку и его жену и отвез их в Шкловскую немецкую комендатуру. Но через пару дней их отпустили: ордатский бургомистр арестованных характеризовал положительно, да и в Шклове у дядьки Федора нашлись добрые люди, которые за него заступились.

Минин во время ареста Глушанковых прихватил себе кое-что из их имущества. Не отдавать же назад. Тем более, хотелось забрать и оставшееся – Глушанковы и посудой, и одеждой были обеспечены лучше односельчан. В январе 1943 года Минин снова появляется в Ордати. На этот раз имущество забирает все до основания, а дядьку с женой везут не в Шклов, а в Горки. Вот как об этом рассказывала моя мать Мавра Митрофановна Артемьева (девичья фамилия Глушанкова):

– Брата Федора и Берту забрали, кажется, сразу после коляд. Мороз был сильный. Федор, не знаю, как ему удалось, забежал в дом Яковки и моей сестры Агафьи и отдал им две сотни, сказав, чтобы передали мне. И чтобы передали еще, что их забрали. Мы с сестрой Анной, как только узнали, быстро собрались и пошли. А их из Ордати уже повезли в Горки. Мы – следом. В Тимоховке их посадили в погреб, который находился в доме под мостом. Охранял их полицейский, парень из Ордати. Звали его Василием, фамилию забыла. Он меня хорошо знал. Парень открыл погреб, выпустил их к нам, а сам вышел во двор, чтобы никто не зашел в дом, пока мы там.

Федор говорит: "Нас повезут в Горки. Идите в Рабки к Бернадскому. Он знаком с Дозорцем в Горках, и туда вас отвезет. Дозорец поможет, чтобы выпустили. Брат дал еще несколько поручений. Мы попрощались с Федором и Бертой и быстренько пошли в Рабки. Бернадский – мой и Федора брат. Я пошла к ним. Они пуда два муки пшеничной насыпали и мяса положили (овечку зарезали) – подарок Дозорцу. Он сам с Рабкой, из бывших раскулаченных, служил кем-то в горецкой тюрьме. Назавтра мы все приехали в Горки. Отец и жена Дозорца во дворе, а его нет. Сказали, что поехал на партизан. Я ночевала у них в доме. Назавтра он приехал, спросил фамилию моего брата, и мы пошли в тюрьму. Дозорец спросил, прибыли ли Глушанковы. Оказалось, нет… Пошла я со двора, иду по Горкам, встречаю знакомого Семена – сам из Ордати, а живет в Горках.

– Чего ходишь тут, Мавра?

– Брата с женой забрали полицейские.

– Так в пятницу расстреляли их!

– Где?

– В Тимоховке.

Иду в Тимоховку, встречаю там тетку Ивана Красного с Вишенки, которая замуж пошла в Тимоховку. Она и говорит:

– Бабоньки, скорей идите отсюда, а то и вам то же будет!

И я вернулась домой"

Раньше мать рассказывала более подробно, называла даже фамилию полицейского, но и я тоже забыл ее. Не удивительно – почти семьдесят лет прошло с того времени. Яковка – это Яков Сергеев, муж моей тетки Агафьи. Красный – сельское прозвище, а на самом деле – Шляхтов. Дозорец, возможно, тоже сельское прозвище. Хорошо помню, что первое время после расстрела мать говорила: «Дозорцев». А еще она рассказывала, что расстреляли Федора и Берту на опушке Тимоховского леса. Федора заставили самому себе копать могилу.

Дядьку Федора я запомнил высоким красивым мужчиной. Не болтливым, всегда спокойным, рассудительным. Он никогда не повышал голоса. Был сильным и трудолюбивым. Летом 1942 года помогал мне в Казенном лесу косить делянку травы. Научил меня, как отстраивать косу. Когда улыбался, то всем становилось хорошо. Но в доме, как мне казалось, верховодила все же его жена Берта. Женщина она была жизнерадостная и энергичная, как теперь говорят. Всегда с улыбкой. Ее главная забота – чтобы дом всегда был полной чашей. И это ей удавалось. И еще – она не боялась рисковать. Споров у дядьки с женой никогда не было – семья была дружной.

Дина и Леник

Леня и Дина Глушанковы.

При аресте Федора и Берты их детей не тронули, оставили дома. Дине было около 12 лет, Ленику – не меньше десяти. Ростом они были почти одинаковые. Дину забрала к себе тетка Анна, а Леника – моя мать. На деле они и не разлучались: то вдвоем у тетки по соседству, то у нас.

Тимофей Никифорович Граков
и Прасковья Митрофановна Гракова (Глушанкова).

Но только две недели довелось им пожить в Радищино. За ними приехал тот же душегуб Минин. Он забрал детей в Горецкую комендатуру. С Мининым была его жена. Она пыталась заботиться о детях: предлагала им конфеты, одеяло (была зима). Но дети вели себя, как взрослые. Они знали, кто расстрелял их родителей, и отказались. В Горках их продержали сутки, а потом отпустили. Скорее всего, на этом настояла жена Минина. Голодные и уставшие, они пешком пошли в Шостаки, к тетке Прасковье Митрофановне, а уже дядька Тимофей Граков на санях отвез их в Радищино. Буквально через несколько дней за детьми с полицейскими приехал бургомистр Ордатской волости. Их снова арестовали. В нашей бане, в сене пряталась Бася Лейзарович, сестра Берты. Однако дети и голоса не подали, когда их выводили из дома. Вечером Бася, когда узнала про арест племянников, плакала навзрыд и говорила, что, если бы услышала, обязательно бы вышла, чтобы пойти вместе с ними. Но тогда и нашей семье было бы не сдобровать, потому что у немцев было только одно наказание – расстрел.

Ордатские полицаи завезли Дину и Леника в Шклов, а оттуда их отправили в Оршанский концлагерь. Наши соседки Арина и Фекла Исаченко, которые в то время были узницами этого концлагеря, после освобождения рассказывали, что своими глазами видели, как Дину и Леника вместе с другими взрослыми загнали в машину-душегубку…

И вот сегодня находятся люди, которые призывают забыть про войну, забыть про жертвы, да и предателей простить, даже почтить их память, мол, они сражались с большевиками…

Побывал в нашем доме выродок Минин и в другой раз. В соседней деревне Дивново он арестовал молодую женщину-еврейку Женю Васьковскую и забрал себе ее вещи. Вез Женю на танкетке в Горки, на расстрел. В наш дом зашел на всякий случай: вдруг Басю Лейзарович задержит? Басю искал и не нашел, но мимоходом прихватил плетенку лука, пуда на полтора, которую хранили на посев. Наша бабуля Федора еще полчаса после того, как он закрыл двери сеней, слала ему проклятия и за расстрелянных Федора и Берту, и за их детей – Дину и Леника, и других, ни в чем не повинных людей. Чего только ни желала ему. Да не дошли, видно, до Бога ни ее молитвы, ни ее проклятия. Полицая-нелюдя не взяло никакое лихо, и во время освобождения Белоруссии он вместе с немцами ушел на Запад.

Бася Лейзарович

Из всего гнезда Лейзаровичей в живых осталась только одна Бася Григорьевна. Периодически она заходила к нам. Появлялась обычно поздним вечером. Ночью спала на печи, грелась, а днем шла в баню. В сене сделала себе укрытие. Были у нее хороший кожух и валенки. Но в большой мороз просидеть от темна и до темна – не пожелаешь и врагу. Завтрак и обед для нее моя мать каждый раз клала в пустое ведро или ушат. И если кто из соседей случайно и видел, то мог только подумать, что хозяйка несет корм курам, корове или свинье.

В нашей деревне Радищино Бася пряталась еще в семье Пелагеи Бугаевой, у которой было четверо детей. Мужа ее, Якуба, в 1937 году черный воронок отвез в Шклов, а оттуда его сослали на Север, и домой он не вернулся. До войны Пелагея работала уборщицей в начальной школе, в которой больше года учила деток грамоте учительница Бася Григорьевна Лейзарович. Были они в доброй дружбе. Пелагея и ее старшая дочка Настя дружили и с моей матерью Маврой Митрофановной и женой председателя колхоза. Анастасия Якубовна Бугаева после войны все время жила в Радищино. Только никто из односельчан не знал о ее подвиге в войну. Настя всегда провожала Басю с Радищино до Займища. А позже, когда в наших краях появились партизаны, передавала им информацию.

Имела Бася надежное укрытие и в деревне Шостаки: у моей тетки Прасковьи и дядьки Тимофея Граковых. Однажды их даже арестовали полицаи, и недели две держали в Горецкой тюрьме. Постарался все тот же Минин. Только чудом они остались в живых. Были только подозрения, но доказательств никаких. На допросах держались стойко и не признались. Из тюрьмы их выпустили. Тетка Прасковья умерла в 1992 году, а дядька, ветеран Великой Отечественной – в 2004-м.

Скрывалась Бася еще и в деревне Ордать. Так что праведников неизвестных еще больше, чем известных. После войны (в войну про Бугаевых и Граковых я и сам знал) мать называла мне имена всех, кто спасал Басю от полицаев. Я надеялся на ее память, она была прекрасная, но с годами стала подводить. К 1988 году мать много чего забыла, в 1989 умерла в возрасте за 90 лет.

Полицаи настырно, как гончие собаки, гонялись за Басей. Устраивали засады, но невпопад. Только в нашем доме два раза. Мы, дети, были свидетелями этих засад.

Бася Григорьевна Лейзарович с учениками 5 класса Ордацкой семилетки, 1957 г.

Вот как про последнюю засаду рассказывала моя мама в 1988 году (я записывал на магнитофон): "Пришли к нам поздно вечером бургомистр Гарусов с полицейским, остались ночевать, караулить, когда Бася придет. Кто-то им сказал. Я не спала всю ночь, у меня во рту все пересохло: шестеро детей у меня. Если только Бася придет, то убьют и ее, и всех нас… А Бася пришла через две ночи или три. Я постирала ее платье и сорочку, высушила и отдала. И попросила ее обходить наш дом, потому что установлена слежка. В Займище повела Басю Настя Якубова (Бугаева). Яков, брат мой, был женат на вдове, а золовка его жены жила в Займище. Настя завела Басю к ней. Оттуда она перебралась в Ордать. Не знаю, кто водил. А потом она одна перебралась из Ордати в Шостаки. Сестра Марьи Трутчиной, которая жила возле нас в Ордати и была замужем в Кищицах, знала партизан. Партизаны и забрали Басю к себе".

Вот такой тяжелый путь прошла Бася пока не попала к партизанам. Да и в партизанах ей было нелегко, но была возможность мстить врагу. А после того, как фашистов прогнали из Белоруссии, Бася была в рядах действующей армии. В 1945 году демобилизовалась. Помню, майским дождливым днем на коне ездил с ней на железнодорожную станцию Шклов.

Дом моего дядьки Федора сохранился, и Бася Лейзарович поселилась в нем. Добросовестно работала учителем в Ордатской школе. Как и до войны, учила грамоте деревенских детей-белорусов. Вышла замуж на учителя-белоруса, познала семейное счастье. Но детей у них не было. Умер муж, она была уже на пенсии. Вести хозяйство в одиночку было уже не под силу. Тяжестью, кошмарным сном давили воспоминания. А тут еще непонятная перестройка в стране, потом распад СССР, дележ-грабеж… Да еще болезни начали донимать. Бася Григорьевна не выдержала одиночества, бытовых неурядиц, потери идеалов и покончила с собой. Добрые люди – земляки, бывшие ученики похоронили ее на кладбище в центре Ордати, недалеко от школы. На могиле установили памятник.

Вот так и исчез род евреев Лейзаровичей, которые жили в полном согласии с крестьянами-белорусами в деревне Ордать на Шкловшине, и оставили о себе добрую память. А, может, и не исчез род Лейзаровичей? В Рогачеве и в Орше живут своими семьями дети и внуки Залмана Лейзаровича и его жены Натальи. Значит это, что род продолжает жить…

Местечки Могилевской области

Могилев• Антоновка• Бацевичи• Белыничи• Белынковичи• Бобруйск• Быхов• Верещаки• Глуск• Головчин• Горки• Горы• Гродзянка• Дараганово• Дашковка• Дрибин• Жиличи• Завережье• Кировск• Климовичи• Кличев• Коноховка• Костюковичи• Краснополье• Кричев• Круглое• Круча• Ленино• Любоничи• Мартиновка• Молятичи• Мстиславль• Напрасновка• Осиповичи• Родня• Рудковщина• Рясно• Самотевичи• Сапежинка• Свислочь• Селец• Славгород• Староселье• Сухари• Хотимск• Чаусы• Чериков• Черневка• Шамово• Шепелевичи• Шклов• Эсьмоны•

Главная

Новые публикации

Контакты

Гостевая книга

Фотоальбом

Карта сайта

Витебская область

Могилевская область

Минская область