Поиск по сайту

 RUS  |   ENG 

Борис Роланд
«СЛУШАТЬ – ЭТО КРИК ДУШИ»

Аркадий Шульман
«ПАМЯТНИК НУЖЕН НАМ – ЖИВЫМ»

Юлий Айзенштат
«ПЕРЕЖИТОЕ В 1941-ОМ»

Юлий Айзенштат
«ОН ЗА ЦЕНОЙ НЕ ПОСТОЯЛ!»

Юлий Айзенштат
«РОДОМ ИЗ ДЕТСТВА»

Борис Роланд
«ГОЛОС ВОЙНЫ»

Наум Сандомирский
«…НЕ ГОВОРИ С ТОСКОЮ НЕТ, А С БЛАГОДАРНОСТИЮ – БЫЛИ…»

Аркадий Шульман
«В ГЛУСКЕ ВСЕ СОСЕДИ»

Борис Роланд
«ВСЕГДА БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ»

Борис Роланд
«…К ОТЕЧЕСКИМ ГРОБАМ»

Наум Сандомирский
«Я ИДУ ПО КЛАДБИЩУ»

Рубинсон Мендель, Рубинсон Александр
«В ТЕ СТРАШНЫЕ ДНИ. ГЛУСК, ДЕКАБРЬ 1941 г.»

Яков Лившиц
«ВОСПОМИНАНИЯ О ГЛУСКЕ»

Глуск в «Российской еврейской энциклопедии»


Борис Роланд

ГОЛОС ВОЙНЫ

В Глуске на Мыслочанской горе в 2009 году поставили новый памятник жертвам Холокоста – из 2000 человек, погребенных здесь, восстановлено лишь половина имен. От погрома спаслось около ста человек: их голоса – это эхо мировой трагедии моего народа.

Моя мама Гофман Хая Менделевна – учительница математики, спасла меня, мою тетю Хану Букенгольц – сестру своего мужа Баруха, погибшего при защите Брестской крепости, и еще 15 детей, родители которых покоятся в этой братской могиле. Десять месяцев мы добирались от Глуска до Урала. Мне удалось уже перед смертью мамы, 80-летней женщины, потерявшей за годы войны двух братьев – воинов Красной Армии, и отца, убитого его же соседом-полицаем (могилы их неизвестны), записать ее рассказ об этой трагедии. («Мишпоха» № 26, 2010 г.)

И теперь памятник в Глуске – это не просто дань памяти о погибших здесь, но и обо всех людях, которые родились на этой земле, жили, создавали семьи, продолжали род свой, стали историей этого края. Много веков назад поселились здесь их предки, работали, дружили, любили и жили надеждой, что эта земля станет их родиной – основой жизни их рода, здесь они передадут в наследство детям традиции и обычаи, которые несли в себе после двухтысячного изгнания со своей исторической родины. На протяжении всей истории народа были погромы и войны, болезни и беды, но они, сопротивляясь, выживали и верили, что Бог не покинет их.

В наши дни от всего еврейского племени глусского края осталась лишь одна семья – известного журналиста и писателя Наума Сандомирского, который стал признанным летописцем его истории. Оставшихся в живых в мировой бойне судьба разбросала по всему миру: Израиль и США, Канада и Австралия, Германия и Россия… Я и мои дети – тоже потомки глусских евреев. Как поздно приходит прозрение, что каждый из них не только последний свидетель и жертва этой трагедии, но и живая память о ней.

После смерти в 1989 году одного из жителей Глуска, моего родного дяди Букенгольца Моисея Израилевича, потерял жену и двух маленьких детей (они покоятся в могиле на Мыслочанской гре), отца и пятеро братьев, погибших воинами при защите своего отечества, который во время войны был партизаном в этих краях, я случайно обнаружил его рассказ, записанный на магнитофонную пленке.

Прошло двадцать лет, как отзвучал его живой, дрожащий от страданий измученной души, голос. Он говорил на идиш. Я привожу рассказ в переводе на русский язык.

Моисей Букенгольц
Рассказ первый «Жид пархатый»

Моисей Букенгольц.
Моисей Букенгольц.

У нас был командир Комаров. Он сам из Западной Беларуси... Участвовал на многих фронтах, и на Халхин-Голе, был в стране известным человеком, которого посылали туда и сюда: учил нас, как надо нападать, и когда надо нападать – был большой стратег. Он всегда прежде узнавал, где находятся немцы: у него была большая разведка – всегда вперед посылал сначала троих, которые разузнавали, где немцы, сколько их, и кто у них главный, и сколько нам нужно человек, чтобы напасть на них, если их, например, тысяча. Они были лучше вооружены, и он нас инструктировал, как и где действовать, как надо напасть на немцев и полицаев. Мы, например, вечером окружим местечко – и начиналась перестрелка с двух сторон. Однажды немцы спрятались за амбразуры. Мы им предложили: «Выходите, вам ничего не будет». Они не выходят, и мы весело закричали им: «Фашисты не сдаются!» Они в ответ, что лучше погибнут, но не выйдут. Тогда мы их из пулемета 45-го калибра. Это очень большой пулемет. Через амбразуры убили их прямо на земле. Никто не вышел, потому что они знали, если выйдут – их все равно убьют.

Никто не учил нас стрелять. Мы не знали, откуда мы могли знать, что и как.

Жизнь была трудной в отряде: голодали, страдали от голода и холода, строили землянки, спали на нарах, в дождь и снег ходили в лаптях, которые плели мы сами. И все же болели очень редко, не смотря на эти несчастья, были здоровыми. Каждая группа партизан получала от командира задание: разгромить полицейский гарнизон, взорвать мост, железную дорогу. Приходилось пройти десятки километров в любую погоду, таща на себе оружие, гранаты, взрывчатку.

У некоторых евреев-партизан неподалеку от партизанских стоянок прятались семьи, которым удалось бежать от немецких погромов: дети, женщины, старики. В отряд их не принимали, так как в случае приближения немцев, отряд тут же менял свою дислокацию – с детьми и стариками это было невозможно. И те евреи-партизаны, семьи которых прятались рядом с отрядом в лесу, иногда навещали их и оставались с ними ночевать. И однажды командир одного из отряда отдал приказ своим партизанам пойти туда. Они пошли – и всех спящих расстреляли. После войны очевидцы, которые знали этого командира, указали на него, и его посадили в тюрьму.

1942 год был очень тяжелым для всех жителей оккупированных территорий. Немцы стали убивать не только евреев, но и других, так как они поняли, что поддержки от населения нет. Партизаны каждый день наносили немцам ущерб, нападали на гарнизоны, взрывали поезда. 20 января 1943 года партизаны повсеместно вышли на железные дороги и одновременно взорвали множество железнодорожных путей. Это имело огромное значения – железные дороги чрезвычайно были важны для немцев: перевозки солдат, оружия, продовольствия, амуниции.

Стали поговаривать о скором окончании войны. После сталинградского поражения немцы особенно ужесточились, убивали местное население и рьяно принялись за нас – партизан, но далеко углубляться в леса они боялись не только ночью, но и днем. Партизаны уничтожали немцев, как только они попадались им в руки. Когда партизаны ловили группу немцев, заставляли их рыть самим себе ямы и расстреливали. Среди немцев все чаще попадались те, что начинали плакать и просить о пощаде: мы не виноваты – это Гитлер заставил нас убивать. Мы не чувствовали к ним жалости, и убивали их так же, как они убивали наших стариков и маленьких детей.

В 1943 году Гитлер решил окружить и уничтожить всех партизан.

Но что делали партизаны – мы делали засады, минировали дороги, тол и снаряды уходили тоннами у нас. Немцы передвигались на фурах, а мы на телегах. Нас было уже тысячи. И тогда командир Комаров (настоящая его фамилия была Корж) повел партизан через болото. Это было 25 километров, куда не ступала нога человека. Трясина затягивала, и можно было в ней утонуть. Шли по горло в воде, среди нас были и дети, еврейские и русские, но русских было больше. Семилетние, восьмилетние. Они тоже хотели воевать, иногда их посылали в разведку, бывало, дети могли разузнать больше чем взрослые. Они приходили и рассказывали, где находятся немецкие солдаты, и мы уже, зная, шли подготовленные. Иногда из деревни к нам приходили проводники, они нам рассказывали, где находятся немцы, и где надо их обойти стороной. Особенно страшно было в 1944 году: немцы отступали и особенно лютовали, когда шли через деревни, часто сгоняли всех жителей в церковь и поджигали. Были такие случаи, что, проходя по деревне, они расстреливали даже собак и кошек. Это было очень тяжелое время.

Но наступило то время, когда партизаны вышли из лесов и соединились с нашей армией. Молодых партизан мобилизовали и отправляли с регулярными войсками дальше. А те, кто постарше и были уже измождены, не имея сил дальше воевать, оставались на освобожденных от немцев территориях и начинали восстанавливать нормальную жизнь. Тех людей, которые были специалистами в мирных профессиях, в армию не призывали.

Наш отряд соединился с Красной Армией в Пинске. На Пинщине почти все партизаны были в основном из Западной Беларуси. Меня, как специалиста, оставили в этом городе. Когда немцы отступали из Пинска, они, чтобы скрыть свои преступления, делали, так: заставляли местное население стаскивать уже разложившиеся трупы в одно место, перекладывали их бревнами ряд за рядом – и сжигали.

Перед самым воссоединением с Красной Армией, в нашем отряде собрались командиры и начали обсуждать награды для каждого бойца. А я кроме всего прочего был еще и писарем при штабе, вел списки партизан и отчетность о боевых действиях.

Встал один из командиров и стал просить для своих партизан награду, такую или другую: если был хороший – одну медаль, а если меньше времени был в партизанах – рангом ниже.

Вскакивает другой командир, который был с нами три года. Он в начале войны убежал из плена от немцев, пристроился в деревне к одинокой женщине и жил с ней. Тут пришли партизаны в эту деревню, настаивали, чтобы он, офицер, пошел с ними воевать, но он отказывался. Тогда его связали, утащили в лес и объявили ему: «Выбирай: или будешь с нами в отряде или мы тебя расстреляем». Так он сделался партизаном.

Когда стали зачитывать представления к наградам, то, как только звучала еврейская фамилия – награда было ниже, а когда русская, даже если он пробыл всего один год в партизанах – то представляли к более высокой. Я был три с половиной года в партизанах. Но моя фамилия Букенгольц Мойше, ясно, что еврей – мне дали более низкую награду. И так было со всеми евреями. Считалось, что если еврея приняли в партизаны – это уже ему награда, а то, что он воевал и подвиги совершал, это в расчет не брали.

Так вот, встает этот командир, который у женщины вначале прятался, смотрит на себя в зеркало и говорит: «Посмотрите на меня. На кого я похож? Я похож на пархатого жида?» А я сижу около двери, только что вернулся с боевого задания и при мне был еще пистолет. Я говорю ему: «Что вы сказали? Вы похожи на пархатого жида? Вы? Ах, ты свинья, самая настоящая свинья! Как ты можешь так говорить?! Я никогда в жизни не видел, чтобы еврей валялся в грязи пьяный, как ты. Все евреи, которые были в партизанах, заслужили самые высокие награды. Они все лучше тебя и были в партизанах дольше, чем ты. И они никогда не были пьяными. А ты теперь стоишь и диктуешь, какую кому медаль давать. Разве можно на тебя положиться и верить твоим словам. Разве можно, чтобы ты командовал людьми, когда ты хуже их. Ты помнишь, как тебя привели в лес со связанными руками. Тебя заставили стать партизаном, чтобы сделать человеком. А ты теперь говоришь такие слова». Я вынул свой пистолет и сделал вид, что хочу выстрелить. И он вынул свой пистолет, и залепетал: «Ой, Миша, ты же был таким хорошим партизаном». И все командиры наперебой начали вспоминать, какой я хороший кузнец – как это опасно идти на боевую операцию ночью в лютый мороз, а лошадь не подкована, как я оружие ремонтировал и делал взрывные устройства, как участвовал по многих самых сложных боях по разгрому немецких гарнизонов и подрыве железных дорог, как обшивал всех, а женщинам из одеяла шил бурки, чтобы они не ходили босиком, как стриг всех… Он услышал, что все обо мне хорошо говорят, и тогда говорит: «Миша, зачем мы будем с тобой стреляться?» И сам начал перечислять, то хорошее, что я делал в партизанах. «Да, – я говорю, – это все так. Но я не ожидал, что ты встанешь и скажешь то, что ты сказал». У меня просто схватило сердце. И тут все командиры начали меня успокаивать: «Ну, что ты, Мишенька, (меня в партизанах называли так ласково), ну, что ты, успокойся – он не хотел… Просто лишнего выпил, и говорит черт те что…»

После войны партизаны почти каждый год собирались на местах боев, и там, где находилась наша база, мы часто встречались, особенно 9 мая – это самый большой праздник: День Победы.

Все партизаны – боевые товарищи. Мы не прятались в лесах, а вместе ходили на смертный бой: среди нас были белорусы, русские, евреи, армяне, поляки, китайцы, которые жили у нас. В этот праздник мы дарили друг другу хорошие подарки. У меня до сих пор сохранился приемник, который мне подарили через год после войны, когда мы первый раз собрались – это святая память о моих друзьях. Государство партизану каждый год выдавало подарок на 30-40 рублей, всем одинаково. Все делалось очень дружелюбно, с уважением, правда, не знаю, что у них было в душе. Но внешне все отношения к нам были равными, и к русским, и к евреям. Потом каждый год мы встречались по месту жительства, а там, где в лесу находился наш отряд, собирались раз в десять лет – приезжали со всего Советского Союза: из Сибири и Кавказа, отовсюду. Мы устраивали костер, ходили по партизанским местам, вспоминали.

До смертного часа не забудется одна история. Было место, где находился наш караул, который следил, чтобы не подошли немцы. В ту ночь дежурил один парень Янкев – кузнец из Слуцка. У него были золотые руки, и если он делал работу, она выглядела, как заводская. Он стоял на посту. Шел командир и крикнул: «Кто здесь есть?» А он ответил не сразу, только на второй окрик: «Это я!» Командир спросил: «Что ты здесь делаешь?» Он ответил: «Я стою на посту, караулю». Тогда командир говорит: «Как ты караулишь, если я здесь стою уже пять минут вместе с лошадью, а ты не окликаешь. Ты, наверное, спал». Назавтра рано утром Комаров велел двум партизанам отвести этого кузнеца в лес. Мы смотрим, прошел день, два, три, а где наш Янкев? И тогда один русский сказал, что его увели за два километра и расстреляли, там же и похоронили. И когда мы вспоминали на встречах, то всегда говорили, что где то место, где лежит наш Янкев – совершенно невиновный.

После войны Корж (Комаров) занимал в правительстве высокий пост. Он умер в госпитале от рака. Был хороший командир, но в душе у меня остался плохой осадок: ведь такой хороший парень был наш Янкев. И это не единственный случай. Однажды два партизана вернулись из разведки. Один из них, еврей, держал в руках хлеб. Комаров спрашивает: «Где ты взял этот хлеб?», тот отвечает: «Дали мне в том доме, куда мы заходили». Комаров без слов ударил его в лицо кулаком так сильно, что он упал, почти потерял сознание. А Комаров сказал ему: «Ты не имел право отбирать у наших крестьян хлеб». Второй партизан был русский. И ему командир не сказал ни слова. А ведь этот парень сам ни крошки не съел, а принес голодному командиру. И вот когда мы встречались, всегда вспоминали эти случаи, и нам было очень обидно, почему было такое отношение к евреям.

Почему мы не жаловались? Это было бесполезно – могло обернуться против тебя.

Каждый день в молитвах я вспоминаю безвинно погибших людей. В партизанах это было трудно, даже опасно – рядом всегда стоит над твоей душой комиссар. Те, кто хотел молиться, молились ночью, став лицом к дереву. У меня в начале войны был а сидрл (маленький молитвенник). Я молился в особых случаях и по возможности.

Однажды мы возвращались после большой операции. Въезжаем в лес, который находился в 15 километрах от нашей партизанской базы, и вдруг я слышу голос. Это было в 6 часов утра. Это была молитва на иврите «Кол Нидрей». Что это было для меня!.. Я же все понимаю, каждое слово. Оказалось, что это пел польский еврей – пожилой человек. Обычно «Кол Нидрей» поют в Йом Кипур. Я подошел к этому еврею и говорю, что я слышал, как он поет. А мы везли в отряд провиант. Там были хлеб, сыр, мясо – мы у крестьян в деревне взяли. Я беру буханку хлеба, мяса и сыра и даю ему за то, что он так пел! У евреев так положено: отблагодарить того, кто молится за других. С тех пор я пою эту молитву на все праздники: Пейсах, Швуэс… У нас были считанные люди, которые молились, и я среди них. И молились, когда, не дай Бог, случалось несчастье, или после тяжелого боя, когда ты остался жив. Бывало, отойдешь в сторону и молишься, благодаришь Бога, что ты остался жить. Был один старик (Абрам) очень набожный, отец моего друга, будущего моего шурина – он всегда молился…


Недавно на презентации журнала «Мишпоха», при обсуждении статьи, об открытии нового памятника в Глуске, я услышал рассказ, одного из тех, с кем мы могли лежать в одной братской могиле на Мыслочанской горе.

Когда началась война, мне был год, ему – двенадцать лет.

Мендел Рубинсон
Рассказ второй «Миньян»

Мендел Рубинсон.
Мендел Рубинсон.

Мой отец, Шлема Иосифович Рубинсон, родился в 1890 году в Глуске в доме на улице, которую позднее назвали Советской. В 1924 году он работал в Днепропетровске переплетчиком и наборщиком. Накопил денег, построил свою мельницу в деревне Малиновка. Но в 1929 году советская власть ее отобрала, и он начал работать грузчиком и плотником. В 1936 году закончил в Паричах курсы по крахмально-тепличному производству и до самой войны работал в артели «Красный пекарь». У него родилось трое детей, и только он построил дом – началась война…

27 июня 1941 года был первый налет фашистов на бронемашинах в Глуск. Работала еще парикмахерская, и какой-то немец зашел постричься. Наша учительница и с ней человек двадцать вручили цветы немецкому экипажу.

Когда к нам вошли первые немецкие части, мы еще не знали, что такое «юде».

Работала паровая мельница, крестьяне привозили молоть зерно. И вдруг – бомбежка, и все подумали, что это вернулась наша Красная Армия. Оказывается, у в лесу под Глуском спрятались остатки отступавших наших войск. Завязался бой, и вскоре немцы опять вошли в город. Первым делом они начали выяснять, есть ли коммунисты и комиссары.

Помню, проехал по нашей улице крестьянин верхом на лошади, потом едет обратно, а за ним взвод немцев. Потом мы узнали, что к нему в деревню Поблин, в четырех километрах от нас, пришли оставшиеся в живых после боя за Глуск наши красноармейцы, он привел их к себе на сеновал, закрыл сарай и сообщил немцам. Сарай подожгли. В нем был высший офицерский состав. Об этой истории написал маршал Жуков в своих воспоминаниях.

И с первых же дней фашистской власти была объявлена охота на евреев, начали строить гетто в районе Вала, там был костел, напротив парка «Артель Ким». Людей вылавливали, уводили на Мыслочанскую гору, расстреливали и трупы заливали смолой. Евреи тайно приходили в дома своих соседей. Первое время их прятали по сараям и погребам. Но вскоре вышел указ: «За укрывательство еврея – расстрел».

Последняя чистка евреев началась 9 декабря 1941 года в жестокий мороз. К нам утром пришел паренек из Бобруйска и сообщил, что у них убивают всех евреев. Эта весть быстро облетела округу, и люди стали разбегаться за город к реке Птичь, но часовые стояли по всему диаметру Глуска и стреляли. И люди начали возвращаться к своим укрытиям.

Помню, бежал я по улице, стояли три женщины и обсуждали, что происходит. На углу улиц Советской и Горького (тогда это была Петухова) уже грабили еврейские кварталы – несли все, что успели стащить. В это время проходил взвод полицейских. Я побежал домой, а там уже нет никого. Начал обегать дома, где прятались евреи – кругом пусто. В одном дворе встретился со своей двоюродной сестрой и моей тетей, и мы дворами пробрались к реке Птичь – к дороге на Бобруйск. Увидели убитого парня на обочине. Пришли в Заречье, там у отца были знакомые, Маруся спрятала нас на печь, дала хлеба и кусочек сала – тогда я впервые ел сало. Утром мы ушли от нее, и пошли в Березовку. Стали ходить по деревням. В Клецке нас накормили латыши, потом на каком-то хуторе спрятал нас хозяин-поляк. Он был связан с партизанами. Через несколько месяцев нас нашел отец и рассказал о себе. Когда началась облава в Глуске, он с моей мамой и двумя дочерями убежали в какой-то сарай и зарылись на сеновале. Их обнаружила хозяйка, она была женой помощника начальника полиции Кулешовского. Она пошла к его брату, посоветоваться. Тот говорит: «Надо их вывести – они были с отцом друзьями по несчастью, оба раскулачены». Он пришел к отцу и указал маршрут, где нет часовых. По дороге кто-то сказал, что видели меня. Так он нашел нас.

Во время этого погрома спаслось человек семьдесят. Целиком спаслась лишь одна семья Абрама Кацмана – семь человек.

Почти год мы скитались по деревням и болотам. Попрошайничали, собирали ягоды, работали на крестьян, жили в подвалах и чаще всего прятались в лесу.

Наконец нам помогли связаться с партизанским отрядом, которым командовал Шевяков. В журнале «Мишпоха» № 20 было фото подрывной группы отряда. Мы пришли, а нас не берут: отец старый – 52 года и при нем я, мальчишка 12 лет. Потом мы нашли другой партизанский отряд, командовал им Чарлин Ян Янович – нас взяли. И началась лесная партизанская жизнь.

Командир бригады Павловский привез из Москвы типографию, и отец стал работать наборщиком. Первый номер газеты был издан в 1943 году. Ответственный редактор Камотский. Я был рядом с отцом. Это была первая газета Полесского подпольного обкома партии «Полесье».

Мы с отцом были партизанами и воевали до освобождения нашего края.

После войны отец работал техником «Красного пекаря», начальником производства. Когда он вышел на пенсию, я забрал его к себе в Питер. Там он умер 24 сентября 1981 года. Всю жизнь, два раза в году, он привозил подарки в деревни Каменка и Городок. Когда я сказал ему однажды, что это трудно в его возрасте. Он задал мне вопрос: «Ты помнишь наши клятвы?»

Мне не было тогда еще и тринадцати лет. В марте 1942 года отец, отпросившись у командира на один день, взял меня с собой. Когда мы вошли в глухой лес, он строго наказал, чтобы я никому не рассказывал о том, что увижу. Мы разожгли костер, и вскоре к нам начали подходить евреи из разных партизанских отрядов. Все тихо беседовали. Я понял одно, что они собрались тайно. Десять человек. Но кто-то сказал, что для этой молитвы все должны быть старше 13 лет. Больше никто не пришел. И тогда решили, что ради дела, на которое они собрались, Бог простит их: каждый должен был взять обязательство после победы помогать людям, больше других пострадавшим от войны. Йом Кипур – «день искупления», судный день, самый святой из еврейских праздничных дней: именно в этот день, согласно традиции, на небесах решается судьба человека – будет ли его имя записано на следующий год в Книгу Жизни. Принято просить у всех прощения, и подкрепить свою клятву добрыми делами.

И отец, девяностолетний старик, повторил мне клятвы каждого, сказанные тогда в лесу.

Один поклялся: «Будет много вдов – буду им помогать».

Другой сказал: «Будет много сирот в детских домах – буду их воспитывать».

Третий произнес: «Будет вдова с детьми – женюсь и воспитаю».

Четвертый сказал: «У кого нет коровы – куплю ему».

Пятый поклялся: «Просящему милостыню – отдам последнюю копейку».

Шестой произнес: «Усыновлю детей из многодетной семьи, оставшихся без родителей».

Седьмой сказал: «Строящему дом – буду помогать бесплатно».

Восьмой поклялся: «Буду ходить по домам евреев, и изучать с их детьми Тору».

Мой отец сказал: «Будет много инвалидов и бездомных – буду помогать им».

Из всех, давших эту клятву, во время войны погибло восемь человек. Живым остался мой отец и до конца дней исполнял, сказанные им слова.

Еврейское местечко под Минском


Местечки Могилевской области

МогилевАнтоновкаБацевичиБелыничиБелынковичиБобруйскБыховВерещаки ГлускГоловчинГорки ГорыГродзянкаДарагановоДашковка Дрибин ЖиличиЗавережьеКировскКлимовичиКличев КоноховкаКостюковичиКраснопольеКричевКруглоеКруча Ленино ЛюбоничиМартиновкаМилославичиМолятичиМстиславльНапрасновкаОсиповичи РодняРудковщина РясноСамотевичи СапежинкаСвислочьСелецСлавгородСтаросельеСухариХотимск ЧаусыЧериковЧерневкаШамовоШепелевичиШкловЭсьмоныЯсень

RSS-канал новостей сайта www.shtetle.co.ilRSS-канал новостей сайта www.shtetle.co.il

© 2009–2010 Центр «Мое местечко»
Перепечатка разрешена ТОЛЬКО интернет изданиям, и ТОЛЬКО с активной ссылкой на сайт «Мое местечко»
Ждем Ваших писем: mishpoha@yandex.ru